В Пятигорске у Лермонтова было много врагов. Они, по словам П. А. Висковатого, ненавидели поэта за резкость и остроту
языка, за самобытность и самостоятельность суждений, за возраставшую славу. Лермонтов, с своей стороны, платил им презрением,
отпускал в их адрес остроты, выставляя их в смешном виде. Некоторые из влиятельных личностей ожидали случая, когда кто - нибудь,
выведенный им из терпения, проучит «несносного выскочку и задиру», как они называли поэта.
«Как в подобных случаях это бывало не раз,- пишет П. А. Висковатый,— искали какое - либо подставное лицо, которое, само того не
подозревая, явилось бы исполнителем задуманной интриги. Так, узнав о выходках и полных юмора проделках Лермонтова над молодым
Лисаневичем, одним из поклонников Надежды Петровны Верзилиной, ему через некоторых услужливых лиц было сказано, что терпеть
насмешки Михаила Юрьевича не согласуется с честью офицера. Лисаневич указывал на то, что Лермонтов расположен к нему дружественно
и в случаях, когда увлекался и заходил в шутках слишком далеко, сам первый извинялся перед ним и старался исправить свою
неловкость. К Лисаневичу приставали, уговаривали вызвать Лермонтова на дуэль - проучить.-«Что вы?! - возражал Лисаневич,- чтобы
у меня поднялась рука на такого человека!»
К сожалению, до сего времени в лермонтоведении ничего не было известно об этом лице, сыгравшем в истории дуэли поэта
такую благородную роль. Случайно обнаруженная в церковной книге горячеводской церкви запись от 6 февраля 1842 года о браке
поручика В. Н. Дикова с дочерью генерала Верзилина Аграфеной Петровной позволила установить имя и отчество Лисаневича и его
служебное положение в то время. В числе поручителей со стороны невесты последней стояла подпись: «Прапорщик Эриванского карабинерного полка Семен Дмитриевич Лисаневич».
После неудачи с Лисаневичем те же участники интриги обратились к другому посетителю дома Верзилиных, отставному майору
Мартынову, гораздо более подходившему для этой роли, и на этот раз добились успеха. Однако даже незадолго до вечера,
устроенного поэтом и его друзьями возле грота Дианы, Лермонтов, представляя Мартынова своей дальней родственнице Е. Г. Быховец,
еще рекомендовал его как своего товарища и друга.
Об этом вечере, кстати, сохранилось довольно много воспоминаний его участников.
О том, что Лермонтов в свой последний приезд часто бывал в гроте Дианы, мы находим сведения в воспоминаниях Э. А. Шан-Гирей и Н. П. Раевского. Оба они утверждают, что гораздо больше оснований называть Лермонтовским именно этот грот, чем тот, которому позднее было присвоено имя поэта.
Грот Дианы был сооружен архитекторами братьями Бернардацци в 1830-1832 годах почти одновременно с беседкой «Эолова арфа».
В вечерние часы, во время собраний здесь «водяного общества» грот и прилегающие к нему аллеи принимали живописный вид. Особенно красивым был грот во время вечера, устроенного здесь М. Ю. Лермонтовым и его друзьями за неделю до гибели поэта. Об этом вечере писал один из его участников, товарищ Лермонтова по Гродненскому гусарскому полку А. И. Арнольди:
«В первых числах июля я получил, кажется, от С. Трубецкого, приглашение участвовать в подписке на бал, который пятигорская молодежь
желала дать городу; не рассчитывая на то, чтобы этот бал мог стоить очень дорого, я с радостью согласился. В квартире Лермонтова
делались все необходимые к тому приготовления, и мы намеревались осветить грот, в котором хотели танцевать, для чего наклеили
до 2000 разных цветных фонарей. Лермонтов придумал громадную люстру из трехъярусно помещенных обручей, обвитых цветами и
ползучими растениями, и мы исполнили эту работу на славу. Армянские лавки доставили нам персидские ковры и разноцветные шали для
украшения свода грота, за прокат которых мы заплатили, кажется, 1500 рублей; казенный сад - цветы и виноградные лозы, которые я с
Глебовым нещадно рубили; расположенный в Пятигорске полк снабдил нас красным сукном, а содержатель гостиницы Найтаки позаботился
о десерте, ужине... Наш бал сошел великолепно, все веселились от чистого сердца, и Лермонтов много ухаживал за Идой Мусиной - Пушкиной».
«Лермонтов,- вспоминает Н. И. Лорер,- необыкновенно много танцевал, да и все общество было как-то особенно настроено к веселью. Бал продолжался до
поздней ночи или, лучше сказать, до самого утра... При полном рассвете я лег спать. Кто думал тогда, кто мог предвидеть, что через
неделю после такого веселого вечера настанут для многих из нас или, лучше сказать, для всех нас, участников, горесть и сожаления!»
Можно думать, что исполнение преддуэльной интриги ускорил предполагавшийся переезд М. Ю. Лермонтова для лечения в Железноводск. Известно,
что в первых числах июля поэт снял там для себя помещение и начал принимать ванны, не оставляя пока и пятигорской квартиры.
Враги поэта, ожидая вероятно, что он скоро совсем переедет в Железноводск, решили воспользоваться первым подходящим случаем.
Такой случай представился 13 июля 1841 года па вечере у Верзилиных, где Мартынов воспользовался самым незначительным поводом,
чтобы затеять с поэтом ссору и вызвать его на дуэль. В своих показаниях следственной комиссии Мартынов, пытаясь оправдаться,
утверждал, что на том вечере Лермонтов вывел его из терпения, привязываясь к каждому его слову, на каждом шагу показывая
явное желание ему, досадить. Это показание Мартынова не подтверждается. В частности, свидетельница ссоры Э. А. Клингенберг,
в замужестве Шан - Гирей, рассказывает, что после одного тура вальса с Лермонтовым они вместе с Л. С. Пушкиным уселись на
диван... «и принялись они вдвоем острить свой язык a qui niieux (взапуски). Несмотря на мои предостережения, удержать их было трудно.
Ничего злого особенно не говорили, но смешного много; но вот увидели Мартынова, разговаривающего очень любезно с младшей
сестрой моей Надеждой, стоя у рояля, на котором играл кн. Трубецкой. Не выдержал Лермонтов и начал острить на его счет, называя
его «montagnard au grand poignard» (Мартынов носил черкеску и замечательной величины кинжал). Надо же было так случиться,
что, когда Трубецкой ударил последний аккорд, слово poignard раздалось по всей зале. Мартынов побледнел, закусил губы, глаза
его сверкнули гневом, он подошел к нам и голосом весьма сдержанным сказал Лермонтову: «Сколько раз просил я вас оставить
свои шутки при дамах», и так быстро отвернулся и отошел прочь, что не дал и опомниться Лермонтову. А на мое замечание: язык
мой - враг мой, Михаил Юрьевич отвечал спокойно: «Се n'est rien; demain nous' serons Dons amis».
Как мы видим, в этом рассказе и речи нет о привязчивости к каждому слову и желании на каждом шагу досадить. Наоборот, Мартынов придрался сам к случайно услышанному слову поэта.
«На другой день,- продолжает свой рассказ Э. А. Шан - Гирей, Лермонтов и А. А. Столыпин должны были ехать в Железноводск.
После уже рассказывали мне, что, когда выходили от нас, то в передней же Мартынов повторил свою фразу, на что Лермонтов
спросил: «Что же на дуэль что ли вызовешь меня за это?» Мартынов ответил решительно «да», и тут же назначил день»
Сведения о дальнейших событиях мы находим в книге Висковатого.
«Мартынов,- пишет биограф поэта,- вернувшись, рассказал дело своему сожителю Глебову и просил его быть секундантом. Глебов
тщетно старался успокоить Мартынова и склонить его на примирение. Особенное участие в деле принимали, конечно, ближайшие к
сторонам молодые люди: Столыпин, кн. Васильчиков и уже поименованный Глебов. Так как Мартынов никаких представлений не принимал,
то решили просить Лермонтова, не придававшего никакого серьезного значения делу, временно удалиться и дать Мартынову успокоиться.
Лермонтов согласился уехать на двое суток в Железноводск, в котором вообще он проводил добрую часть своего времени. В отсутствии его друзья думали дело уладить»
Источником сведений о последнем пребывании Лермонтова в Железноводске, помимо письма Е. Г. Быховец, встречавшейся с поэтом в день дуэли, являются опубликованные А. Н. Апухтиным записи из Железноводской книги купальных билетов на 1841 год.
В этой книге, погибшей во время фашистской оккупации Пятигорска, имелись две записи о продаже купальных билетов, относившиеся к М. Ю. Лермонтову. Первая - от 8 июля: «г. поручику Лермонтову четыре билета в калмыцкие ванны по 50 к. билет на два рубля». Вторая - от 15 июля (день дуэли): «г. поручику Лермонтову пять билетов на ванны № 1 и 2 по 50 коп. билет на 2 руб. 50 коп.».
Там же под датою 15 июля записано о приобретении пяти билетов капитаном Столыпиным.
Вторым источником сведений является дело 1841 года, заключающее в себе рапорты железноводского смотрителя Маевского о
прибытии посетителей в Железноводск. Смотритель обычно указывал в рапортах чины и фамилии лиц прибывших, состоявших налицо
и выехавших в течение недели со дня предыдущего рапорта.
Сопоставляя эти сведения с данными Апухтина, можно сделать такие выводы.
Исходя из рапорта Маевского от 13 июля, что Лермонтов прибыл в Железноводск в период с б по 13 июля, и записи в книге купальных билетов о покупке им четырех билетов 8 июля, следует признать, что поэт один прибыл в Железноводск для лечения водами 7 или 8 июля.
Судя по тому, что четвертый ванный билет мог быть использован 11 или 12 июля, можно предположить, что на вечер к Верзилиным
13 июля он приезжал из Железноводска и возвратился туда для продолжения лечения 14 июля, так как 15 июля, в день дуэли, он
и приехавший, по - видимому, вместе с ним Столыпин, взяли по пять билетов.
Если предположить, что Столыпин приехал только 15 июля для извещения о времени поединка, трудно представить, чтобы первой его заботой по приезде было приобретение пяти ванных билетов. Надо думать, что для извещения Лермонтова о времени поединка приезжал кто - то другой.
В деле № 187 1841 года из фонда Управления Кавказских Минеральных Вод Пятигорского государственного архива «Об отдаче в наем под квартирование гг. посетителям двух казенных домов на Железных Водах состоящих, с платою по 5-ти рублей ассигнациями в сутки за номер или комнату во время курса 1841 года», фамилии Лермонтова и Столыпина отсутствуют. Из этого можно сделать и третий вывод, что в июле 1841 года поэт останавливался в одном из частных домов Железноводска.
О последнем дне пребывания М. Ю. Лермонтова в Железноводске подробно рассказывает Е. Г. Быховец в известном письме от 5 августа 1841 года. Она приезжала в этот день в Железноводск и выехала оттуда одновременно с поэтом, сопровождавшим ее до Шотландской колонии.
«Как приехали на Железные,- пишет Е. Г. Быховец,- Лермонтов сейчас прибежал; мы пошли в рощу и все там гуляли. Я все с
ним ходила под руку. На мне было бандо. Уж не знаю какими судьбами коса моя распустилась, и бандо свалилось, которое он взял
и спрятал в карман. Он при всех был весел, шутил, а когда мы были вдвоем, он ужасно грустил, говорил мне так, что сейчас
можно догадаться, но мне в голову не приходила дуэль. Я знала причину его грусти и думала, что все та же, уговаривала его,
утешала, как могла, и с полными глазами слез [он меня] благодарил, что я приехала, умаливал, чтоб я пошла к нему на квартиру
закусить, но я не согласилась; поехали назад, он поехал тоже с нами.
В колонии обедали. Уезжавши, он целует несколько раз мою руку и говорит: «Cousine, душенька, счастливее этого часа не будет больше в моей жизни».
Я еще над ним смеялась; так мы и отправились. Это было в пять часов, а [в] 8 пришли сказать, что он убит».
Лермонтов находился в самых дружеских отношениях с Е. Г. Быховец. В том же письме мы находим такое объяснение этим дружеским связям:
«Мы с ним дружны были - он мне правнучатый брат - и всегда называл cousine, а я его cousin, и любила как родного брата. Так меня здесь и знали под именем Charmante cousine Лермонтова. Кто из молодежи приезжал сюда, то сейчас его просили, чтобы он их познакомил со мной».
Полное доверие поэта к своей кузине характеризуют следующие строки из того же письма: «...он мне всегда говорил, что ему жизнь ужасно надоела, судьба его так гнала, государь его не любил, великий князь ненавидел, [они] не могли его видеть - и тут еще любовь: он был страстно влюблен в В. А. Бахметьеву; она ему была кузина. Я думаю, он и меня оттого любил, что находил в нас сходство, и об ней его любимый разговор был».
К сожалению, сведений о самой Е. Г. Быховец сохранилось очень мало. Несколько строк ей посвятила Э. Л. Шан - Гирей. «М-elle Быховец,- пишет она,- жила у двоюродной сестры своей М. А. Прянишниковой, имение которой, Тарумовка, около г. Кизляра. Прозвали ее Креолкой за бронзовый цвет лица и большие черные глаза. Молодые люди бывали у них редко и никакой милости не добивались у нее ни Мартынов, ни другие. Она давно замужем и живет теперь в Москве».
Дальше она сообщает подробности по поводу обнаруженного у Лермонтова, после его смерти, золотого ободка Быховец: «М-elle Быховец носила на голове золотой ободок, называвшийся по тогдашней моде bandeau. Когда она с кузиной своей ехала в Железноводск, то встретилась случайно в колонии Каррас с Лермонтовым и Столыпиным, обедали вместе и М. Ю. выпросил у m-elle Быховец ободок и, положив его в боковой карман сюртука, обещал доставить его на другой день. Этот ободок был найден в кармане и подавал повод некоторым думать, что дуэль была за нее...»
Следует еще добавить одну важную деталь. Н. П. Раевский, рассказывая о том, как друзья погибшего поэта, подготавливали его закоченевшее под проливным дождем тело к похоронам, добавляет: «...и фероньерка belle noire в правом кармане нашлась вся в крови». Это подтверждает и сама Быховец в упомянутом своем письме, выражая огорчение, что Дмитриевский, взявшийся передать ей окровавленное бандо, потерял его.
Можно думать, что золотое бандо Быховец, взятое, вероятно, поэтом на счастье, сыграло в обстоятельствах его ранения роковую роль. Пуля, встретив на своем пути фероньерку, резко рикошетировала вверх и, как видно из акта осмотра тела, пробила оба легких.
О последних часах жизни поэта Висковатый пишет: «Молодежь... думала по счастливом окончании дуэли поужинать вместе в товарищеском
кругу. Некоторые надеялись, что, быть может, и в Каррасе как-нибудь удастся примирить противников. Вот почему Лермонтов должен
был там пообедать. Хотели привести туда и Мартынова. Говорят, Мартынов приехал туда на беговых дрожках с кн. Васильчиковым.
Лермонтов был налицо. Противники раскланялись, но вместо слов примирения Мартынов напомнил о том, что пора бы дать ему удовлетворение,
на что Лермонтов выразил всегдашнюю свою готовность. Верно, только то, что кн. Васильчиков с Мартыновым на беговых дрожках
с ящиком принадлежавших Столыпину кухенрейтерских пистолетов выехали отыскать удобное место у подошвы Машука, на дороге между колонией Каррас и Пятигорском».
После того, что мы знаем о Васильчикове, не приходится сомневаться, что его поездки перед самой дуэлью на одних дрожках с
Мартыновым не способствовали примирению противников. Несомненно, Василь-чиков постарался всеми способами поддержать враждебное
отношение Мартынова к поэту. Недаром Мартынов впоследствии признавался Бетлингу, что «приятели - таки раздули ссору». Не без
участия Васильчикова Мартынов настаивал на очень тяжелых условиях дуэли.
В первой редакции своих показаний, которую он по настоятельному совету секундантов позднее изменил в свою пользу, Мартынов писал: «Условия дуэли были:
1-е. Каждый имеет право стрелять, когда ему угодно, стоя на месте или подходя к барьеру.
2-е. Осечки должны были считаться за выстрелы.
3-е. После первого промаха противник имел право вызвать выстрелившего на барьер.
4-е. Более трех выстрелов с каждой стороны не было допущено по условию. Я сделал первый выстрел с барьера».
К этому надо еще добавить, что последний барьер, показанный подсудимыми на суде в 15 шагов, на самом деле, как видно из позднейшего описания дуэли Васильчиковым, составлял всего 10 шагов.
При таких условиях поэт, заранее заявивший своим секундантам, что он не будет стрелять в своего противника, только чудом мог остаться невредимым.
